Простодушие Олега Митяева
Дорогой Олег!
Пользуюсь нашим давним знакомством, чтобы выразить Вам свое удовольствие от передачи на ТВ. Вы очень выросли за эти три года, что меня весьма порадовало. Будем надеяться на следующий шаг. Я в это верю. Только не обольщайтесь ни комплиментами, ни аплодисментами – это все пустое. И не дешевите, ибо эстрада это любит.
Желаю Вам успехов. Поклон Вашей милой жене.
Б.Окуджава. 1988.
Тридцатидвухлетний Олег Митяев сохранил эту записочку, она вошла в его любовно собранный архив. Не знаю, вошла ли она уже в архив Булата, любовно собираемый его исследователями (если еще не вошла, то наверное войдет), – но «окуджаведы» легко прочтут в этой записочке подтексты, характерные для ее именитого автора.
Во-первых, «удовольствие» – довольно сдержанная формулировка, от энтузиазма солидарности явно далекая.
Во-вторых, при всей «радости» – мэтр ждет, каков будет следующий шаг. И даже в этот шаг «верит». То есть переступает через некоторые сомнения.
И, в-третьих, эти сомнения основаны не на существе митяевской поэзии (о существе тут ни слова), а на том факте, что определился ее бурный успех у слушателей. К подобному успеху других Окуджава вообще относился строго (о Визборе обронил: «выступальщик»). Так что «комплименты и аплодисменты» в его устах – факторы скорее отрицательные. Это – «пустое». Это – «дешевка». Это – то, что «эстрада любит» (то есть именно та эстрада, в которой ценится пустая дешевка).
Но на такой эстраде – что не продешевеет! По существу тут еще надо разбираться, у кого что. Но одно мэтр уловил и отметил: отметил нехотя, но уловил чутко: в поэзии Митяева есть что-то, неоспоримо притягивающее огромное число людей.
И это ее качество (качество души, а не только качество строк и звуков) не зависит от того, где люди собрались, чтобы слушать (или петь) Митяева: у костра или за ресторанным столиком, на кухне или перед широкой эстрадой, чуть ли не в Кремле…
Я эти параметры заимствую у другого авторитета, оценившего митяевскую лирику, – у Григория Горина. Он в предисловии к «Песням» Митяева дважды отсалютовал «ресторанной публике», отметив при этом (не без мужской зависти) атлетическую фигуру выпускника челябинского инфизкульта, и признал, что, видя его на эстраде, «женщины млеют».
Ни в коей мере не пытаясь отнять у женщин эту радость (а у мужчин – эту зависть), я тем не менее отвлекусь в дальнейшем от эстрадного аспекта биографии Митяева-артиста, потому что душевный аспект его биографии как поэта не просто интереснее, но и существеннее эстрадного.
Да и какая «эстрада» могла маячить в сознании пацаненка, которого мать, прежде, чем выпустить гулять на улицу, заставляла заучивать домашний адрес: чего только не могло стрястись на той улице, по которой ходили бригадмилы, потому что милиция с улицей не справлялась.
Но именно в ту пору, на переломе от 50-х к 60-м, вместо уркаганской «Мурки» во дворах зазвучали Окуджава, Высоцкий, Городницкий, – они-то и вошли в душу прежде всех диезов и бемолей.
Сорок лет спустя Городницкий откликнулся на эту раннюю влюбленность: «Олег Митяев – одно из самых ярких явлений в современной авторской песне. Он обладает смежными талантами… владеет совершенно оригинальной мелодией, которая даже в современном отклонении не теряет своей задушевности, а это очень важная черта в авторской песне…»
А что это за «отклонение», Александр Моисеевич, – мысленно спрашиваю я, – это в какую же сторону?
Словно услышав, Городницкий отвечает: «Другая сторона вопроса – что Олег Митяев – это не та авторская песня, что была вчера или в 60-е годы, когда не надо было ни эстрады, ни эстрадного обаяния. Не было огромных аудиторий, и песня базировалась либо на кухнях, где автор пел трем-четырем слушателям, либо у костра экспедиций (как пел я), либо у туристских костров. Можно говорить о том, хорошо это или нет, но авторская песня, которую воплощает собой Олег Митяев, – это другое искусство».
Интеллигентный «шестидесятник» тревожным взглядом провожает своего молодого преемника, который от теплящегося еще костра уходит куда-то… то ли в концертный зал, то ли на стадион. И при всем том – поразительный эффект общения с Митяевым отмечает старый бард: у него ощущение, что они очень давно знакомы.
Это ключевое качество. Родившийся и выросший на перепутьях Южного Урала, Митяев как-то обмолвился, что он мордвин. Зная юмористический окрас митяевских самохарактеристик, можно не сомневаться, что в его устах это означает неподдельную русскость. Легко уловить в его ранних воспоминаниях и столь же неподдельную советскость. И столь же непоколебимую верность работягам Челябинского трубопрокатного завода, – верность эту упрямо декларирует бард, уже ставший «кумиром пэтэушников страны» и продвинувший авторскую песню в гигантские аудитории, взревевшие от «телячьего восторга».
Вот его послание этим мальчикам в их общее детство: «Сколько было радостей в той поре! Сколько было лет еще до прозрения! Сколько раз потом из оттепели в оттепель красных флагов отсыревшею материей накрывали после драки их! И вот теперь снова оттепель – а я не верю ей».
Красные флаги и Оттепель – термины, придающие картинке вполне политическое звучание. Но вот что существенно: автор – «не верит», но он вовсе не осуждает тех, кто «верит», как не осуждает и себя за былую веру. А верил он и в Оттепель, а до того в пионерскую «Зорьку», в «Аврору» на монетах, в нормы ГТО… Жизнь шла общая, хотя и на разных этажах. В Кремле умирали «вождь за вождем», а в средней школе №68 Ленинского района Челябинска продолжалось блаженное «куренье в туалете». В общем: «алкаши в дворовой хляби и доктор выше этажом». Хорошо это или нет (подхватываю формулировку Городницкого), знают те, кто смотрит на эту жизнь извне, а Митяев-то – внутри…
Самый пронзительный мотив его детской памяти – о родителях. О матери: «у нее работа, а потом дружина и под вечер с полной сумкою домой». То есть прежде, чем после смены пойти кормить мужа и двух сыновей, она должна еще и наводить порядок на улице. А вот отец: «верил Сталину, верил Хрущеву, верил, верил, работал и пил… И, быть может, прожил он еще бы, если б он алкоголиком был».
Ценители поэтических «находок» могут оценить горькую остроту финального «поворота у стенки», а заодно и присмотреться к митяевскому «простодушию». Отец умер, потому что запил, не будучи алкоголиком. Надо было стать алкоголиком? А запил от чего? Оттого, что верил зря и понял это. Сын в химеры не верит, но отца не судит.
Так как быть с химерами? В 1980 году Олег Григорьевич Митяев вступает в КПСС, в 1987 году из КПСС выходит «и далее остается вне политики». Читая эту формулировку (в «Биохронике»), можно подумать, будто эти восемь лет он «был» в политике. Чушь какая. Он был там, где были все. Включая интеллигентов «этажом выше» (эти и впрямь были либо в политике, либо вне…) и «алкашей» этажом ниже - в бойлерной, котельной и т.д. (эти тоже либо внутри, на митинге, либо вне, в вытрезвителе).
А он? Посредине… И всех их любит? Да. Всех. И они его.
Главный талант Олега Митяева – талант любви.
Все сюжеты его – про это. «Он – мужчина разведенный, и она разведена». Один из самых безотказных шлягеров Митяева, имевший успех не только у нашей публики, но и за границей, где за ходом визита любвеобильного мужика к соседке слушатели следили по листкам с подстрочным переводом. Однажды во французском варианте «соседка» превратилась в «ночного медведя». Это растрогало публику, получившую таким образом подтверждение, что в России по улицам ночью ходят медведи. Главное же, что воодушевляло, – это что у соседки «не наточены ножи». Причины воодушевления разные. Одна немка предложила в подарок электроножеточку.
Восторг русских слушателей – куда более глубок: русские слушатели осведомлены в отечественной статистике, согласно которой на первом месте по убийствам стоят у нас бытовые драки, когда, заспорив в ходе пьянки, родные обыватели пыряют друг друга ножами. Преимущественно тупыми.
Так что добряцкое широкодушие Митяева имеет под собой весьма драматичную почву, и наша публика безошибочно прочитывает «красный подбой» под белоснежным любвеобилием.
На лице артиста – лучезарная улыбка счастливого человека и одновременно – изумление от того, что счастье – реальность.
На этом скрыто-горьком фоне любой сладостный призыв к любви начинает отдавать едва ли не вызовом. «С добрым утром, любимая!» – написано мелом на трассе… Зная нашу реальность (с ее постами ГАИ и нравами «замороченного народа»), Митяев добавляет, что только «идиот» может решиться на подобное чувствоизъявление, – и публика в восторге от осознания того, что нет тут уже ни идиотизма, ни замороченности, а есть торжество любви надо всем этим[1].
Поразительно, с какой точностью Митяев сразу нашел этот свой стиль. С первой же песни! «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!» Надо же! Еще бы не здорово, ведь, казалось, невозможно же! Страна бродяг, страна могил, страна неизбывной грусти – а собрались-таки! «Как здорово!» – это же пароль, интонационный пропуск-вездеход, эту песню евреи, вырвавшиеся из России на «историческую родину», пели у синагоги!.. Хотя, конечно, таких адресатов вовсе не предполагал в 1979 году «кандидат в мастера спорта и тренер по плаванию», едва пробившийся на Ильменский фестиваль самодеятельной песни.
Да в том-то и дело, что адресат у Митяева бесконечно широк, и родство он чувствует – со всем бескрайним и пестрым населением России. Он, побывавший и электромонтажником на уральских заводах, и солдатом в охране столичного генералитета, и завклубом в глубинке, и художником, и дворником, – он всех готов понять и каждому хочет послать привет.
Какой-то журналист спрашивает: «Как ты расслабляешься после тяжких трудов?» Митяев отвечает анекдотом: «А я не напрягаюсь». Смысл ответа: чего тут расслабляться, ты же не в шахте вкалываешь и не вагоны разгружаешь. Тайный втык тем певцам-поэтам, которые громко стонут от того, как им тяжело работать «над словом и звуком». Тайный салют тем, кто не стонет. И явное объяснение в любви тем, кто вкалывает. И вообще – всем. Всем в России. И вне России: тем русским, что остаются русскими и в Париже, и в Непале. И любому городу, куда приводит гастрольная судьба. Особенно же – родному Челябинску, гостеприимные жители которого заказывают знаменитому земляку песню, перечислив чуть не полтора десятка пунктов, которые надо бы «поотразить». И Митяев пишет, «отражая» все пункты!
Городницкий когда-то проделал такой же трюк, написав песню о Петре Великом по шпаргалке киностудии – тоже с перечнем обязательных пунктов. Киношники песню отвергли, справедливо уловив в ней издевку. Челябинцы же митяевской песни отнюдь не отвергли, справедливо уловив в ней веселое воодушевление и даже изумление такой пунктуальностью.
Учтя это воодушевляющее изумление, оценим теперь «простодушие» барда.
«Простодушие», между прочим, уловил Леонид Филатов, покоренный митяевской лирикой. Непокоренный Михаил Козаков (поначалу даже уязвленный тем, что Митяев посмел прикоснуться к Бродскому), - признал в песнях Митяева «приятность». Александр Розенбаум, чей мелодический строй, на мой слух, наиболее близок митяевскому, (только тот мягче), – почувствовал и родство, и разницу: «Митяев – чистый лирик… очень трепетный, задушевный». Тамара Гвердцители описала это так: «Кричать могут многие, а вот так, чтобы на шепоте – как журчащий ручей или снежный ком, еле слышно…» Сергей Макаров, я думаю, попал в точку: с Митяевым слушателей «роднит состояние душ».
Сверхзадача – родство душ. Задача (профессиональная задача) – «ненавязчивость».
Нижеследующее рассуждение «прописано» в книге Митяева как рецензия на некую «контрольную работу» некоей студентки о некоем поэте-песеннике, но это явный манифест:
«Ненавязчивость – может быть, несколько странным покажется, что на первое место в своем анализе поэтического творчества… я ставлю это скромное достоинство… Ненавязчивость достигается отказом от таких хорошо себя зарекомендовавших художественных средств, как драматические интонации, надрыв, вызов, обнажение чего-либо (в фигурально-творческом смысле, конечно), резание слуха и других органов чувств, эпатаж, истерика, крик, а также любых других способов «ударить» по художественному слуху читателя. Воистину, имеющий уши (художественные), да услышит и так... Ненавязчивость, хоть и таит в себе опасность вообще как бы пронести творчество мимо органов чувств потенциального его адресата (особенно, если эти органы уже настолько огрубели, что реагируют именно и только на «удары»), в конечном итоге вызывает благодарность, ибо может быть расценена как деликатность автора по отношению к читателю (так временно будем называть адресата этих текстов), состоящая в том, что страдания и боль не выставляются напоказ, не афишируются, а скорее даже напротив, деликатно маскируются – когда легкой иронией, а когда простым перечислением каких-то, казалось бы, ничего не значащих деталей, второстепенных событий: какие-то идеи, обобщения, мировоззренческие высказывания, без которых творчество невозможно, высказываются подспудно – не в виде афоризмов, а скорее всем текстом в целом, складываясь изо всех его слов и звуков…»
Это – автопортрет.
Иногда, впрочем, Митяев восстает против своей «ненавязчивости» и, словно отвечая на упреки, поблескивает демонстративным мастерством:
Полночь старой черной шалью
Нежно кутает село,
Смотрит дырками печально,
А из дырочек светло.
Прямо тебе молодой Вознесенский… звездная ночь, похожая на планетарий.
Иногда возникает охота попикироваться с каким-нибудь признанным среди бардов интеллектуалом.
Если все-таки нашли идею нации
В ирригации пустыни или в лизинге,
Мы б уселись поболтать в кустах акации
С Мирзаяном по душам о метафизике.
– Как здорово! – ненавязчиво приветствует он Мирзаяна. Это пароль.
– Как здорово! – отзывается тот. И выдает следующее: – Образ Певца струнами достает до Купола Небесного, собирая Небеса, Землю и поющих в одно целое. Тут явная перекличка с началом «Слова о полку Игореве», где Боян возлагает свои персты на струны, что натянуты согласно множеству толкований этого произведения, на Древо Мира (оно же – Древо Поэзии), и воспаряет по ним то соколом под облака (к миру Горнему), то стелется волком по земле (мир дольний), то растекается «как мысь (белка) по Древу», т. е. соединяет песней все миры.
Между прочим, речь идет о строчке «Ты что грустишь, бродяга, а ну-ка улыбнись!» Той самой, где «бродягу» заменяли на «дружище», а то и на «товарища». Той самой, которую, соединяя миры, пели израильтяне.
Сложнее всего, наверное, вышло с Бродским, за которого поэтическая элита приготовилась обидеться, когда Митяев любовно запел его тексты.
Он пояснил свою любовь следующим образом:
…Встретить местных пацанов…
…Бродского читать для них.
И проснуться без часов
В заморозках утренних.
Что это значит? Без боя часов? А может, как в анекдоте: часов ни у кого не оказалось? Все правильно: иные думают (глядя издалека или свысока), что Митяев ищет «золотую середину» между принципом высокоумной сложности и принципом профанной простоты. (А он еще и подначивает, бравирует «необразованностью», дразнит умников). Насчет «золотой середины» – не спорит. Но уточняет, что ищет путь не между принципами, а «меж ментами и братвой».
Что ж, это, в общем, то же самое. Если учесть, во-первых, профанацию веры, крах которой выпал на митяевское поколение, во-вторых, безнадежность, которой наградила Митяева русская непредсказуемая ширь, и, в-третьих…
Словами самого барда:
А в нашем Отечестве что-то не то
С надеждой и верой пока.
И только с любовью у нас
В большой непутевой стране
Всегда хорошо, и этот запас
Уже отразился на мне.
Такое «простодушие».
[1] Сугубо продвинутая публика может помнить, как таким же эпатажным объяснением в любви покорил ее когда-то элитарный поэт Леонид Губанов, ничего общего не имевший с эстрадой и числившийся по категории «самых молодых гениев».
Отрывок из книги "Барды". Дата публикации: 27 октября 2005 года.
((с) Лев Аннинский, 2005, (с) Венец, 2005)
Леонид Филатов:
Сила Олега Митяева в его простодушии. Сегодняшнее время стесняется пафоса. Притом не столько высоких слов, но и искренних чувств. Сегодня принято разговаривать некоей глумливой интонацией, замешанной на скептике, иронии и ещё черт знает чем.
Появилось огромное количество иронистов, готовых «простебать» что угодно и кого угодно.
И вот появляется человек, который с отважным простодушием начинает называть вещи своими именами, возвращая им их первоначальный смысл. Любовь он называет любовью, дружбу – дружбой, честь – честью, благородство – благородством, а Родину – Родиной. При этом без гнусной глумливой ухмылочки: мол, вы-то понимаете, что я имею в виду…
Он верит в Добро и доверяет людям, обращаясь к ним как к Людям.
Ехидники скривятся: а-а, ну, это мы уже слышали… Романтика шестидесятых… Окуджава, Визбор, Якушева… Пусть так. У него были неплохие учителя.
Я говорю об Олеге Митяеве.
Сейчас таких, простодушных, осталось немного, но они есть.
На наше счастье, ещё есть.
Тамара Гвердцители:
Олег Митяев – это друг, но он для меня олицетворяет две субстанции: Олег-Человек и Олег-Артист на сцене.
Это настолько всё близко! И я понимаю, сколько он приносит света…
В его сердце помещается вся планета. Когда я в зале, Олег-человек превращается в Олега-Артиста, который поёт только для меня. В его голове, от шёпота до крика, оживает настоящий русский мужчина.
Кричать могут многие, а вот так, чтобы на шёпоте – как журчащий ручей или снежный ком, еле слышно…. Именно этот голос и делает его тем, что в природе называется Олег Митяев.
Александр Кутиков:
Просто очень добрый и, по-моему, очень красивый человек. Я думаю, что если бы наша молодёжь больше слушала его песни, то,
наверное, она была бы подобрее и поумнее. А Олегу я желаю, чтобы он всегда писал так искренне, так же красиво и так же талантливо.
Александр Мирзаян:
Алька, привет!
Участвовал тут в одном «сейшене» с «настоящими поэтами». Хотя они и давние мои приятели, но, как это водится у настоящих поэтов, начали пенять мне: де, у вас там (в АП) настоящей поэзии – маловато будет.
Ну я им опять – пол, во-первых, это не совсем так. Во-вторых, песня и «листовая поэзия»- это два разноорганизованных Текста. В Песне мелодия тоже «говорящий Текст». А есть ещё то, что Чехов и Ходасевич называли «Правда Звука» - Интонация. Цветаева писала: «Интонация – самые большие слова». Слова!
И далее привожу им пассаж из великого Ин. Анненского: «Господи, как я глуп (sic) был в своих сетованиях на банальность романсов… Смотри – это целый мир…. Банальность романса – это прозрачность стекла. Слушай, слушай в нём минутную думу поющего. Сумасшедший, ведь это – откровение!»
Во! – откровение, а не изощренность художественная, понимаешь.
А Гоголь вообще называл песню – «поэзия поэзии»! Но главная Victoria, братец мой, случилась у меня ровно через тебя. Т.е. через всенародную песнь твою, которая при ближайшем рассмотрении обнаружила в себе много чего, прямо скажем, поразительного.
Вот, говорю я пиитам, возьмём такую Песню нашего века – «Как здорово, что все…»
- Ну, знаем, знаем, - закивали.
Посмотрите, говорю, каков зачин: певец берёт гитару и…
Струна осколком эха пронзит тугую высь.
Качнется купол неба, большой и звездно-снежный…
Как здорово…
Этот образ Певца, что струнами достает до Купола Небесного, собирая Небеса, Землю и поющих в одно целое, - явная перекличка с началом «Слова о полку Игореве», где Боян возлагает свои персты на струны, что натянуты, согласно множеству толкований этого произведения, на Древе Мира (оно же – Древо Поэзии), и воспаряет по ним то соколом под облака (к миру Горнему), то стелется волком по земле (мир дольний), то растекается «как мысь (белка) по Древу», т.е. соединяя песней все миры.
Далее:
Ты что грустишь, бродяга? А ну-ка улыбнись!..
Бродяга – один из сквозных архетипов русского странничества, начиная с фольклора и былин с их «каликами перехожими». И по всей русской литературе от Пушкина до Горького идут эти бродяги:
«судьбу проклиная»…
«зарасту бородой и бродягой пойду по Руси»…
«страдают в бродячих душах бетховенские сонаты»…
«мы выпьем за трудное время, за наше бродячее племя»…
«не бродяги, не пропойцы»…
«Бродяга» - не просто слово, а целая философия.
И вот – Coda:
И все же с болью в горле мы тех сегодня вспомним,
Чьи имена, как раны, на сердце запеклись,
Мечтами их и песнями мы каждый вдох наполним.
Как здорово…
Вот он принцип передачи живого сердечного боления и обретения непреходящих ценностей и смыслов бытия – через СоХорность (по о. П. Флоренскому), где каждый голос имеет своё место и свободу.
И эта устремленность к вечным смыслам и собирание через них в Целое всех времён; ушедших, живущих и грядущих; Земли и Неба – один из ключевых аспектов русской философии Всеединства и Соборности.
Спрашивается: как удалось ему (т.е. – тебе) вместить все эти исторические переклички, аллюзии, архетипы и суть русской философии в три песенные строфы? – Тайна сия велика есть… Но именно это и сделало песню всенародной.
Изумленные пииты стыдливо свернули свои бумажные вирши велеречивые в дуду и просили передавать тебе свои низкопоклонные восторги и потрясения. Что я, собственно, и делаю. Хотя поздравлять со всей этой благодатью следует в первую очередь, конечно же, нас – слушателей и исполнителей. Вот.
Обнимаю, А.М.
Виктория Токарева:
Олег Митяев приехал из Челябинска и моментально оброс друзьями, среди которых артисты, космонавты, врачи – люди разных народов и разных профессий. К нему тянутся. Рядом с ним тепло и светло. Олег выстроил большой дом и поставил на участке большой стол. И все приходят и садятся – тот самый случай, когда «поднимем бокалы, сдвинем их разом» или «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались…» В этих Митяевских словах – какая-то магия. Казалось бы, что за фраза?.. Элементарно, как «В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла»… Просто до примитивизма. И вот живет эта ёлочка – из года в год, из десятилетия в десятилетие. И Митяевская строчка – такой же судьбы. Шли мы с ним как-то мимо стройки. Работяги из города Краматорска клали кирпичную стену. Увидели Митяева, замерли. Один из них крикнул: «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!!!»
Коротко и ясно.
Олег говорит о себе: иногда хочется написать посложнее, но чувствую, что делать этого не надо – мешает звучанию песни и восприятию залом. Это очень созвучно с моей манерой работы. Я тоже считаю, что излагать свои мысли надо коротко и ясно, чтобы у читателя не скрипели мозги. Некоторых высоколобых писателей и поэтов я читаю, как учебник по физике – ясно, что имею дело с истинным талантом, но уходит очень много умственных усилий на переработку художественной информации. В авторской песне это недопустимо. Все должно быть предельно ясно, коротко и с юмором, поскольку юмор – инверсия ума. Как рождаются его песни, объяснить он не может. А я могу объяснить, как это происходит: пчела вылетает на луг, видит красивые цветы, вдыхает их аромат и перелетает с одного цветка на другой, собирает пыльцу. Далее происходит таинство, когда пыльца перерабатывается в мёд и этот мёд достается людям. Таинство называется витамин «Т». ТАЛАНТ. Без этого витамина «Т» ничего не случится – ни меда, ни стихов. Многие пытаются вникнуть: в чем секрет популярности Митяева? Некоторые объясняют промежуточным положением между авторской песней и популярной музыкой. Однако, зал слушает, не анализируя. Если нравится, если берет за душу – какая разница, к какому жанру это относится…
Я не люблю певцов, которые чешут струны, как пузо, и выкрикивают в зал что-то невнятное и ритмичное. Бедный зритель вежливо пережидает, когда они заткнутся и удалятся. А потом выйдет Олег Митяев и сообщит что-то глубокое и человеческое.
При этом он красивый и большой. И невольно всплывают слова Чехова: в человеке всё должно быть прекрасно…
Моя домработница, беженка из горячей точки, в прошлом – кандидат наук, постоянно крутит кассету с песнями Митяева. Я спросила: «Почему тебе нравятся эти песни?» Она ответила: «Потому что это про меня».
Все люди разные. У каждого – своя дискета в божественном компьютере. И в то же время – все люди одинаковы. Мы одинаково рождаемся и умираем, плачем, когда горе, и смеемся, когда радость. И если этот поэт искренне и честно рассказывает нам о себе, то это – о каждом из нас.
Ирина Розанова:
Я вообще очень люблю авторскую песню, а Олега Митяева люблю особенно. Ведь он поёт душой, он поёт очень светло. И у меня он непременно ассоциируется со светом. Конечно, есть в его песнях какая-то тоска, грусть, но всё это очень светлое. Его диск у меня всегда под рукой в машине, и ездить я люблю именно под его песни. Они, как ничьи больше, успокаивают и настраивают на положительный лад.
Мы не были близко знакомы, но я убеждёна, что он очень добрый человек, очень искренний и талантливый. И он нашёл себя, нашёл свой язык, нашёл свою песню, а это очень дорого и дорогого стоит. И вообще, он единственный у нас такой, его ни с кем нельзя перепутать, его голос узнаешь из миллиона голосов.
Егор Титов:
Я большой поклонник творчества Олега Митяева. Наверное, семь лет назад я впервые услышал его песни. Они меня так кольнули, что нашёл сразу первый диск и потихоньку стал собирать остальные. Сейчас уже есть все альбомы. DVD подарил сам Олег, так что – полная коллекция. Я сам в душе романтик, немного даже сентиментальный человек. Мне очень нравится песня «Неутешительные выводы», но наизусть я знаю все… Общение с Олегом доставляет огромное удовольствие.
Дмитрий Сухарев:
Знаете, творчество Олега Митяева я рассматриваю в контексте всего поколения, к которому он принадлежит. Это поколение для меня – самое притягательное, наиболее активное в авторской песне. Очень редко бывает, чтобы молодые люди брали на себя главную нагрузку в жанре. Сейчас, слава Богу, живы ещё корифеи, но они живут достижениями прошлого. Поколение Олега Митяева является наиболее интересным, и мне в Олеге нравится то, что он находится в росте и каких-то искренних исканиях. Для меня очень дорого то, что он, создав вокруг себя огромную аудиторию, тянет её к поэзии Бродского, например. Были и раньше прекрасные авторы, которые работали с этой поэзией, но Олег подтягивает аудиторию до хорошей поэзии. Он рассказывает, что ему очень интересно поработать со стихами Пушкина, и я это понимаю, и для меня это очень дорого.
Эльдар Рязанов:
Надо сказать, что найти сейчас свое место в искусстве невероятно трудно: будь это художник, будь это кинорежиссер, будь это бард, будь это композитор. Все равно все уже занято. Уже очень много создано во всех областях искусства, и найти место, где ты выступаешь со своей интонацией, со своей особенностью, не похожей ни на кого, кто был до тебя, – это невероятно трудно. Это удается очень немногим. И вот Олегу это удалось. Причем, я думал, в чем же успех Олега, у него нет таких супер социальных песен, нет патриотических песен, нет каких-то очень критических песен, сатирических нет, но он взял своей очень мягкой человеческой, очень доброй какой-то манерой, это песни, в каждой из которых что-то есть. И я не знаю, надо ли отдать должное его поэтическому таланту, его композиторскому умению или его исполнительскому мастерству. Это тот сплав, который очень труден.
Вот я очень дружил с Галичем, он замечательно сочинял. Он был литератор в первую очередь, музыка была занятная, интересная, но слабее уже, а исполнение было совсем неважное, он как-то выкрикивал, но я все равно его очень люблю. Он сделал огромное дело для нашей страны, потому что он привнес такую критическую сильную ноту в советское время, и я думаю, что он останется в своих стихах в первую очередь. А у Олега я не могу выделить, что у него сильнее, стихи – они замечательные, мелодия – она очаровательная, и исполнение очень мягкое, лирическое и человеческое. Поэтому здесь какой-то произошел такой сплав всех этих трёх качеств.
Сейчас разрешено всё, можно что-то критиковать, цензуры нет, и пиши, о чем хочешь. И поэтому оказалось, что найти свои темы стало труднее, чем раньше, потому что раньше мы боролись со строем, каждый в своей какой-то разной степени. Но мы знали, что надо бить в эту стену советского тоталитаризма. А сейчас как бы это отпало, и сейчас есть только личные чувства каждого человека, его боль, его ранимость, его нежность. Вот это всё Олег взял на вооружение и преуспел в самом лучшем смысле этого слова, потому что здесь только одна мера – это душевное соучастие слушателей, зрителей. Если они сопереживают, если они понимают, если они согласны с автором, если они плачут или улыбаются его каким-то грустным наблюдениям, то значит, всё состоялось. Вот у него всё состоялось.
Должен вам сказать, что каждый человек не прямая линия, у каждого есть свои тайны, свои тараканы в мозгу, в большей или в меньшей степени. Потому что человек без тараканов не бывает. Но и тараканы бывают разные, иногда их бывает много, мало, иногда это переходит в психическую болезнь. Так вот, мне кажется, что Олег – человек очень здоровый. Он – добрый, он – гостеприимный, он – открытый, он – широкий, он – стремительный. Мне такие люди импонируют.
Сергей Крикалёв:
Первый раз я услышал песню Олега Митяева очень давно (точную дату я уже не припомню). Песня называлась «Как здорово». Спустя некоторое время я узнал имя автора этой песни и услышал другие его произведения. Олег Митяев стал одним из любимых моих авторов. Я вообще люблю авторскую песню, но бывать на концертах бардов приходилось очень редко – профессия не позволяла.
Так случилось, что в первую нашу интернациональную экспедицию на ещё не освоенную орбитальную станцию брали только самое необходимое. Мы с Юрой Гидзенко, другим Российским космонавтом, не сговариваясь, взяли несколько кассет Олега Митяева и сборник авторской песни «Песни нашего века». Экспедиция продолжалась без малого пять месяцев. Песни Митяева звучали каждый день. Часто они были просто фоном нашей работы, особенно хорошо под них работалось на компьютере. Ностальгия по Земле была очень сильной, и эти песни напоминали нам обо всем, что мы оставили на родной планете. Несмотря на то, что мы с Олегом Митяевым не были знакомы лично, он словно бы стал четвертым членом нашей космической группы. По возвращении на Землю у нас не было возможности познакомиться с автором, хотя такая попытка с моей стороны была – через Интернет. И всё-таки случай дал мне возможность лично рассказать Олегу Митяеву о нашей орбитальной жизни. В марте 2003 года я оказался в Миассе
(на Урале, в родных местах О. Митяева), где выступал и он. Там я и подарил Олегу Митяеву эту фотографию, рассказав историю, которую вы, читатели, уже знаете.
Удивительно то, что теперь, слушая песни Олега Митяева, я всегда вспоминаю нашу жизнь на космической станции.
Михаил Козаков:
Многие вдруг запели Бродского! Поразительно, какое количество музыкальных интерпретаций возникло за последние два десятилетия, всего-то два! И «Пилигримы», и «Рождественский романс», и «Стансы», и «Письма римскому другу», и ещё достаточно многое стало привлекать и композиторов, и бардов в поэзии Величайшего из Великих, а может быть, даже Гения ХХ века Иосифа Бродского. Отчего это все? Что, Бродский стал модой? Допустим, что отчасти это так, но лишь отчасти. Находясь в гастрольной поездке по США, я впервые услышал диск Олега Митяева «Ни страны, ни погоста». Не скрою, когда мне было предложено прослушать диск, где Митяевым исполнены 17 стихотворений Бродского, я начал слушать недоверчиво, почти не скрывая ревнивого раздражения. Для меня это было испытанием – воспринимать бардовское толкование моего любимого поэта ХХ века. И хотя музыку сочинил и аранжировал профессиональный композитор и музыкант Леонид Марголин, записав ее на компьютере, меня поначалу коробило от нехитрых романсовых ходов, романсовой интонации исполняемого. Однако что-то останавливало и не давало выключить диск. Помню, что где-то в середине записи, когда прозвучало сочинение «В те времена убивали мух, ящериц, птиц, даже белый лебяжий пух не нарушал границ…», а особенно менуэтный «Мотылек, мотылёк от смерти себя сберёг, забрался на сеновал, выжил, зазимовал…», я поймал себя на том, что стал испытывать какую-то легкость и приятность восприятия исполняемого.
А потом я стал слушать снова и снова. И чем больше слушал, тем больше вслушивался в содержание и настроение исполняемого. Ведь я читал и помнил большинство этих стихов – не наизусть, правда, как «Пилигримы», «Стансы», «Песню» или «Рождественский романс», также исполняемые Митяевым. И я, удивляясь сам себе, всё ставил и ставил эту бардовскую пластинку на свой проигрыватель.
Что за наваждение, черт возьми! – думал я. Ведь я в моем возрасте – не какой-то фанат певца или певицы, будь то хоть сама Алла Борисовна Пугачева или Земфира! Я что, не слышу, что мелодии и аранжировка достаточно просты, что Митяев – не Ив Монтан, наконец. Так что же со мной стряслось?! Отчего это? А рука так и тянется в который раз нажать на кнопку проигрывателя и услышать уже почти выученное наизусть. Да, действительно, «Талант – единственная новость, которая всегда нова», - как сказал другой поэт.
Так вот эта штука – «Ни страны, ни погоста» - этот диск самоценен и талантлив.
Булат Окуджава:
"У Олега Митяева есть неукротимое стремление совершенствоваться, работать над собой. А это иногда важнее, чем неизменно ровный, средний хороший уровень. Когда работа не прекращается - значит зреет открытие".
Юрий Кукин:
"Есть песни , которые сразу нравятся и поют, есть люди, которые сразу привлекают внимание. Таков Олег Митяев. Сценичен и прост, скромен и популярен. Он актер-певец, и образ, который он создает на эстраде и песнями и манерами, - это наш современник, талантливый, ироничный и, главное, думающий".
Александр Розенбаум:
"Митяев - чистый лирик в творческом и личном плане. В его песнях ощущается нерв, очень трепетный, задушевный".
Андрей Макаревич:
"Песни Олега Митяева- это действительно разговор с каждым из нас. Разговор серьезный. А главное - честный ".
Элем Климов:
"Мне посчастливилось близко знать Юру Визбора и Володю Высоцкого. Теперь судьба свела меня с Олегом Митяевым, который замечательно продолжает традиции в новом времени, в кардинально изменившемся обществе! Продолжает, но не подражает. У него своя интонация, своя музыка, свои стихи. Сколько в них обаяния, грусти, лиризма, юмора, сколько добра! Не случайно у Олега такая большая аудитория и на родине, и за рубежом. Я к нему, к его творчеству отношусь с самым добрым пристрастием. Дай Бог ему сил!".
Елена Казанцева:
По Москве легенды ходят обо мне
Это радует, но как-то не всерьез.
Я звоню тебе, точней твоей жене
И все время задаю один вопрос:
Когда вернешься ты из дальних стран,
Когда увижу я тебя воочью?
Она молчит и собирает чемодан,
И провожает на вокзал осенней ночью.
А я пою на голоса
И жду, когда настанет лето
И мы с тобой глаза в глаза,
Но наша песня будет снова недопета.
Я это знаю, знаю наперед
И потому так грустно и печально.
Струна заплачет и сама себе соврет,
Что наши встречи и невстречи все случайно.
Мой белый снег закатится в овраг
И потемнеет небо над полями
И я уйду в осенний синий мрак,
А ты уйдешь, измученный делами.
* * *
До меня доходят только слухи о тебе,
А увидеть некогда – ты занят день и ночь.
Или я завидую давно твоей судьбе,
Или просто некому влюбиться и помочь.
Боже мой, откуда возвратишься ты теперь…
Может быть из Африки, а может, из Читы.
Но не я тебе открою тихо дверь,
Я ее открою, но появишься не ты.
От Москвы до Питера гудят рельсы.
Ляг себе на полку и лежи грейся.
А когда вернешься, позвони сразу,
Чтобы потом не мучиться всю жизнь.
Посмотри в каком красивом доме ты живешь.
Я, конечно, вру – обычный дом, как все вокруг.
Вертится кассета, на которой ты поешь
Песню о фатальной неизбежности разлук.
Если мы не встретимся в Москве вскоре,
Значит ты опять на корабле в море.
А когда вернешься позвони сразу,
Чтоб потом не мучиться всю жизнь.
От Москвы до Питера гудят рельсы.
Ляг себе на полку и лежи грейся.
А когда вернешься, позвони сразу,
Чтобы потом не мучиться всю жизнь.
Любовь Захарченко:
Из концертной программы "Мы так похожи на людей"
Он слишком добр, чтоб быть неуязвимым.
Он слишком светел, чтобы озвереть.
Он двадцать лет работает без грима.
С его лица улыбку не стереть.
Страна поет и шлет ему записки.
Он воскресил эпистолярный жанр.
И сей роман непостижим для близких, -
его поймет лишь Пушкин Александр.
Он не поверил даже Окуджаве.
Он выставлял себе особый счет.
А вдруг ошибся старенький Державин?
В его крови поэзия течет …
Она течет естественно и просто,
И не понять, причем же здесь стихи.
Душа поэта - Божий перекресток.
Он сам ответит за свои грехи.
Его всю жизнь линейкой измеряли,
Его вгоняли в рифму и размер
На перекрестке не устроишь ралли,
Душе не нужен милиционер.
Не подходи, "красивая" поближе!
Его роман навеки не с тобой...
Он жизнь твою, как бусинку, нанижет
На солнца лучик. Вот и вся любовь.
август 2000 г.
Эльвира Кулагина:
О, Митяев.
А он, как будто мои мысли считывал
И говорил про степь, про житиё.
И я слова его, как губка впитывал –
И чувствовал бессилие своё.
И. Краснова.
Для меня главное, чтобы во всем этом была
какая-то гармония и мера, как ни странно...
О.Митяев.
Олег Митяев – это состояние души. Один какой-то миг, всплеск, брызги, переливы. Это трудно передать словами, но можно почувствовать.
Его концерты для меня похожи на весну. Когда «запахи острей», когда чувства ярче и глубже, когда вдруг приходят ясные решения, когда простые очевидные вещи становятся в необходимые фигуры, открывая перед глазами и смысл жизни, и красоту этого мира, и добрую сущность нас, человеков.
Это – единение, сочетание, унисон, гармония – как угодно! – с другими людьми, разделение одного чувства и состояния. И грусть здесь не первостепенна! Грусть – это способ, один из немногих, вызвать это удивительное, теплое состояние.
Концерт – это отличный способ прислушаться к самому себе. Разве нам часто это удается? Признаюсь, что несколько концертов просидела с закрытыми глазами: смотрела удивительный фильм режиссера Игры Воображения из возникающих картин по сценарию его песен. И, мне кажется, совсем не обязательно «подкрепляться» перед этим. Как сказала как-то Мадонна: «Я знаю, как получить огромное удовольствие и удовлетворение не наркотиками или алкоголем, а музыкой». Он тоже знает.
Вряд ли он пишет песни намеренно. Думаю, что под вдохновением, в минуты «озарения». И не знаю уж, намеренно или нет, но он будит нас из беспроглядных будничных забот, тормошит черствеющие ощущения, приводит в состояние невесомости от простых и легких слов, звуков, интонаций, нот, полутонов, красок…
Говорят, он – лирик. Да. Это можно увидеть по его синим глазам. Он так любит жизнь, как самый большой жизнелюб. И видит в ней прекрасные лирические мелочи: добавляет сирени на снег, узоров на окна, огоньки в ночные города, теплоту в души. А после концерта выходит ли из зала кто-нибудь не лириком?
Из всех «митяевых», о которых писал Горин, мне наиболее ценен Митяев-человек. Потому что из человека и вышли все остальные «митяевы». На самом деле он един, но единение его так гармонично (что так не характерно для обычного человека), что кажется нам удивительным. Он – ЧЕЛОВЕК. О нем Горький писал в своей поэме. И он – простой человек. Поэтому, наверно, все мы понимаем его с полуслова.
А что о нем пишут! Кто на что горазд – и далеко не все из их ни даже здоровались с ним за руку, не говоря уже о том, чтобы переслушать все песни, побывать на концерте или, скажем, сходить в баню. Хотя встречаются чудесные мысли. И – просто нелепости.
А вот с женщинами все ясно. Я склонна думать, что она у него только одна. Белокурая, изящная, прекрасная. Она тонка и многозвучна – в ней играет внутренняя музыка, перекликаясь с нотками его голоса. У нее испанское имя и испанская страсть, хотя в его объятиях, мне кажется, она немного грустит по родине. С нее все начиналось, даже самая первая песня. Вы видели их вдвоем? Прекрасная пара – он и Гитара...
Я пересказываю известные истины и не открываю ничего нового. Все это вы знаете. Просто здорово, что мы встретились, что живем в одно время, и, главное, что он может сказать и спеть именно то, о чем мы молчим или силимся сказать, выкрикнуть, прошептать... но не можем.
около 19 февраля 2003г.